В тот раз я спасовала, и через пару дней мы с подругой отнесли джинсы и кеды в специальный контейнер для сбора одежды. Понятное дело, что как только любимые шнурки исчезли из поля зрения, я забеспокоилась. Подруга сделала страшные глаза и отогнала меня от ящика: «Сама поносила, дай поносить другим!» На этих словах дело было объявлено закрытым, и я поволоклась заливать пивом горечь разлуки.
Хотелось бы написать, что спустя пару месяцев, где-нибудь в районе Оливаер-плац я встретила женщину в моих жёлтых кедах и долго шла за ней, не решаясь напасть и отобрать почти новую, как мне казалось бы со стороны, вещь, – но нет. Такого не было. Хотя другая моя подруга божилась, что однажды в Москве встретила девчонку в платье, которое когда-то сдала в секонд-хенд. Но подруга тоже сценарист, и нашим сюжетам верить – себя не уважать.
Всё не вечно, возможно, только рукописи не горят, но мир вещей вокруг нас довольно уязвим. Я протестую, но энтропии плевать. Пепел, тлен и распродажа – её подружки, и, объединившись, они уничтожают старое, чтобы дать место новому.
И вот тут начинается самое интересное. По данным Eco Watch на земле каждую секунду сжигается грузовик одежды. Производится на 2 млн автомобилей больше, чем продаётся. С едой ещё хуже – каждый год уничтожается продовольствия на 750 млрд долларов. Мы сильно портим свой мир.
Не только профильным организациям, но отдельным активистам не всё равно. Одна наша общая знакомая ходит в Москве на Дорогомиловский рынок с тканевыми мешочками и холщовыми сумками и распихивает свои морковку и чеснок по карманам и секциям. Я следила за ней с умилением, пока однажды не поняла, что за несколько дней только у меня в доме образуется комок полиэтилена, который, по слухам, разлагается лет 500. Сортировка мусора в Москве вроде есть, но по старой памяти в контейнерах для бумаги лежат банки из-под огурцов, а в отделе пластика коты дожирают сайру из железных банок.
Я сама – совсем не активист. Две самые тёплые зимние вещи у меня на честном кучерявом меху, я ем мясо (иногда), ношу кожаную обувь и летаю самолётами. Я признаю, что наша цивилизация пошла не лучшим путём, но до недавнего времени я не думала, что особенно сильно пачкаю родную планету. Проблема экологии настолько не активирована в стране, что большинство книг на эту тему, которые становятся бестселлерами на западном рынке, не доходят до наших прилавков. Наш человек, даже если его поощрять и/или наказывать, пока не готов сокрушаться на тему грязного следа, который каждый из нас оставляет на своём жизненном пути. Но проблема остаётся.
Не надо шокирующих сводок ООН и тревожащих ум и совесть постов в соцсетях – достаточно зайти в выходной в любой магазин ритейла и прикинуть, сколько этого дешёвого тряпья осядет в шкафах, как надолго оно там осядет, куда весь этот ситец с оборками переместится потом и где упокоится всё то, что так и не будет распродано. «В Африке!», – думаем мы. «Ага, разбежались!», – думает Африка. Журналисты давно выяснили, что Африка задыхается от невостребованного в странах Запада барахла, местные жители отбирают люксовые обноски, а всё остальное гниёт и горит, опять же, отравляя воздух синтетическим, читай, химическим составом. Африке как будто своих проблем не хватало, чтобы ещё обслуживать наши помойки, свезённые на континент под видом душеспасительной благотворительности.
Мусор есть везде, от квартиры до космической орбиты. Мусор – зло, на котором, к тому же, можно хорошо заработать. Любая помойка масштабов Челябинского полигона – поле войны и конфликт интересов больших людей, идеалов и денег. Но интересно и, что называется, ближе к телу, другое. Как параллельно работают два разнонаправленных вектора – религия общества потребления и мораль осознанного потребления.
Я очень верю Виктору Франклу (Viktor Frankl), который убеждал, что нет коллективной ответственности, есть только личная, и с ней нам жить. Но когда я думаю о причинно-следственной связи, меня всё чаще сбивает с толку: почему крайняя – я? Я не против личной ответственности потребителя, я уже везде хожу с авоськой в кармане, минимизирую интерес к новым платьям и отношу использованные батарейки в соседний квартал. Делаю что могу. Но у меня вопросы к корпорациям и производственным гигантам – какого чёрта вы, выплёвывающие один за другим новые коллекции и модели всего на свете, делаете меня, потребителя, последним ответственным звеном в этой варварской цепочке перепроизводства?
Почему прямая и косвенная реклама на каждом углу кричит о новейших, моднейших, ультрасовременных моделях, когда у меня не сносились старые ботинки, а моему авто, если повезёт, вообще сносу нет? Почему миллионы девчонок, залипающих ночами в инстаграме, засыпают с мыслью, что такие джинсы, как у них, «уже не носят», и с утра пораньше надо срочно бежать за новыми? На два сантиметра длиннее/короче/шире/ýже? Куда я со своей авоськой на мировой автопром и ритейл?
И я – напоминаю – совсем не активист! Я очередной зажравшийся потребитель, которого осенило, что мировой консьюмеризм его перетролил – внушил мысль об очередной покупке и тут же застыдил за это.
Ну как же это не честно!
Этери Чаландзия
