Война застала семью Веры, медицинского работника, в районе Борщаговка, что на юго-западе украинской столицы. Выехали втроём с мужем и 9-летним сыном Иваном в село Лубянка, в 40 км от Киева. Муж сразу же уехал назад в Киев, ему нужно было срочно сменить напарника, чтобы тот мог тоже вывезти семью. И это был на данный момент последний раз, когда Вера с Иваном видели своего мужа и отца.
О Лубянке нечасто упоминали в СМИ, поскольку именно через это село в течение первого месяца войны заходили колонны оккупанта. По сути, это была их база, откуда они отправлялись на Гостомель и Киев. «Ближайшая точка обстрела оккупантов находилась всего в ста метрах от нашего дома, – говорит Вера. – Мы видели вылетающие снаряды, видели взрывы на „Антонова“ (аэропорт „Гостомель“ – Ред.) с самого первого дня».
В тот же день были взорваны все транспортные мосты в округе, а по единственной объездной дороге пошли колонны вражеских танков и БТР. «Муж выехал той дорогой. Для нас до сих пор загадка, как он с ними не столкнулся», – говорит Вера. Спустя ещё несколько часов, когда стало ясно, что проехать назад он не сможет, уговорила его не пытаться: людей при выезде из села обстреливали прямо в машинах. «Он, конечно, места себе не находил. А мы остались в доме, где кроме моей мамы была бабушка 1931 года рождения, которая застала ещё фашистов и Вторую мировую. В оккупации провели 16 дней, которые с какого-то момента уже никто не считал», – вспоминает Вера.
«Умудрились даже праздник отметить»
Электричество отключили на второй день, и с тех же пор стала пропадать связь. Заряжать телефоны можно было только в центре села, где возле аптеки выбрасывали генератор, удлинитель и кучу розеток. Вера звонила мужу кратко, но каждый день – нашла точку посреди двора. Большинство времени проводили в погребе. Как и в любом сельском доме там были кое-какие запасы: картошка, консервация. Было даже домашнее вино, только пить его совсем не хотелось. Исключение сделали, когда бабушке исполнился 91 год. «К нам в гости пришла родственница. Вот они с мамой и выпили по рюмке вина, прямо там в погребе», – говорит Вера.
Через двор от дома Веры был блокпост оккупантов. Они постоянно ходили, проверяли дворы: где кто живёт, сколько человек. Выборочно приставляли к головам дула, выносили из домов утварь. Вере с мамой приказали просто повесить на ворота белую тряпку, простыню или футболку, чтобы знать, что здесь живут люди. Часто прямо над головой пролетали чёрные вертолёты. «Они летели настолько низко над крышей, что моя мама шутила: была бы картошка гранатой, забросала бы их запросто, – говорит Вера. – Взрывы рядом были такой силы, что трясло весь дом. Даже стены погреба дрожали. Помню, выходишь на улицу, а ракеты летят одна за другой. И в темноте непонятно, улетит она куда-то дальше или упадёт прямиком вниз».
10 марта по улице проходил патруль. Их главный, в погонах майора, зашёл в дом в сопровождении трёх солдат: «Вас мы не тронем, но сюда идёт пополнение, рота головорезов, и что они будут творить – неясно. Разрешаем вам выехать из села». В первых экипажах места не хватило. На следующее утро зашёл сосед-водитель: «Или сейчас, или никогда! Давайте пробовать».
Машину обвязали белыми тряпками, даже ручки и антенну. В обычном универсале уместилось семеро взрослых и двое детей: трое взрослых на заднем сидении, двое детей на руках и два человека в багажнике. Бабушка уезжать отказалась. «Машина сильно подсела под таким весом, – говорит Вера. – Из вещей смогли взять женскую сумку, пакет с едой и школьный рюкзак, в котором вместо тетрадей были трусы и пара футболок».
Так очень медленно и долго «ползли» по убитому «гусеницами» асфальту, жуткой пыли и сквозь хруст обломков всевозможной военной техники. Двигались в колонне, и в какой-то момент выяснилось, что в одной из первых машин едет российский солдат-дезертир, который добирался до ближайшей из частей ВСУ сдаться. Благодаря ему колонна избежала несколько скрытых мин и растяжек. Он показывал, куда нельзя сворачивать, где стоят «безбашенные, которые колонну просто расстреляют». «Мне неизвестна его дальнейшая судьба, – говорит Вера. – Когда мы выехали к Житомирской трассе, то продолжили движение на запад, а его экипаж повернул в сторону Киева».
Житомирская трасса была почти полностью разрушена и полна трупов. «Я закрывала глаза ребёнку, – вспоминает Вера. – Руки, ноги, головы, туловища с головой, но без конечностей, и наоборот. Машины. Боевые. Легковые, гражданские. Сгоревшие, с надписью „ДЕТИ“, расстрелянные с пассажирами внутри». Колонна ехала между сёлами, в основном лесными дорогами. Вскоре появились украинские блокпосты. «Они спрашивали, сколько там ещё остаётся людей. А оставались там только старики, как моя бабушка, – говорит Вера. – С бабушкой сейчас всё хорошо. Мама тоже за границу не уехала, осталась на Закарпатье и не так давно вернулась домой. На соседнем участке разорвался снаряд, у нас окна покосило, но дом цел».
Вера позвонила мужу уже с Житомирской трассы, когда все блокпосты русских были позади. Тот ответил: не вздумай даже соваться в Киев, езжайте дальше, выезжайте в Польшу, а потом в Германию. Там в одном из немецких сёл, что почти на самой польской границе, их уже ждёт жена с дочкой его коллеги. Которого он сменил в первый день войны, как обещал. «Остаток дороги я просто рыдала, – говорит Вера. – Не понимала, как и куда еду, почему я туда еду. Хотя понимаю, что нужно спасти ребёнка, и потому решаюсь ехать так далеко».
«Представление о сёлах поменялось»
С конца марта Вера с сыном – в Германии. Им дали статус беженцев, они уже дважды получали пособие. На карте Европы место их нового жительства почти неразличимо, оно чуть больше Лубянки. Но качеством жилья и инфраструктурой Веру и Ивана этот населённый пункт поразил. «Здесь даже школа похожа на отель, – говорит Вера. – Сыну всё нравится, и это главное, он делает успехи в немецком. Есть прекрасный супермаркет в пешем доступе, спортивная площадка. И ещё в крупных городах все знакомые жалуются на то, что процессы по оформлению идут очень медленно. Нас же оформили просто в день приезда».
В целом, как говорит Вера, ей пока, конечно, всё даётся сложно: «Я впервые за границей. Загранпаспорт у меня появился в январе 2020-го, мы с мужем планировали поездку на отдых, но случилась пандемия. Решили переждать пандемию и отправиться в путешествие в этом году. И вот…»
Конечно, ужасы оккупации не могли не сказаться на психике сына. Хотя он держался молодцом и никаких признаков того, что ему страшно, не подавал. «Я уже думала, что всё прошло мимо него и не отпечаталось, – говорит Вера. – Но как специалист в медицине понимала, что такое без последствий проходит редко. И вот уже здесь, когда мы пошли на прогулку в лес и нас застала гроза, моего ребёнка накрыло. „Это они уже сюда прилетели, это чёрные вертолёты, это они стреляют!“ – Ваня упал на землю и закрыл голову руками. Мне пришлось натянуть на него капюшон, прислонить его к себе и донести домой».
Роман Сулима
