наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
Только у нас


Азарий Плисецкий: «Хореография – это дар божий, который дан не всем»

Большой интерес у зрителей вызвала творческая встреча с артистом балета, педагогом, хореографом, представителем знаменитой театральной династии Плисецких – Мессерер, Азарием Плисецким, состоявшаяся в еврейской общине Дюссельдорфа.
 


– Азарий Михайлович, ваше детство вряд ли можно назвать счастливым, ваш отец был репрессирован, а вы первые шаги сделали в печально известном лагере «АЛЖИР» (Акмолинский лагерь жён изменников Родины).

– В «АЛЖИР» я попал в восьмимесячном возрасте, и всё, что связано с этим лагерем, мне известно по рассказам мамы. Сюда прибывали эшелоны с заключёнными матерями, жёнами и сёстрами арестованных высокопоставленных военных, государственных и партийных работников, писателей, врачей, инженеров… Вытащить нас из лагеря смогла родная сестра мамы, прима-балерина Большого театра Суламифь Мессерер. Моей бесстрашной тёте удалось добиться перевода мамы и меня на вольное поселение. Мои первые воспоминания связаны с Чимкентом, городом на юге Казахстана, куда нас сослали после освобождения из лагеря: пыльные дороги, уходящие в небо тополя, глиняная мазанка с земляным полом, в которой мы жили. Не могу сказать, что я очень страдал, тогда ещё не мог оценить происходящее, хотя детство под надзором милиции и ссылка отложили свой отпечаток. Конечно, очень не хватало отца. Такое забыть невозможно.

– Как сейчас выглядит это место, бывали ли вы там?

– Мне довелось побывать на открытии музейно-мемориального комплекса жертв политических репрессий и тоталитаризма «АЛЖИР», созданного по инициативе бывшего президента Казахстана Нурсултана Назарбаева. Интересно, что сначала пригласили мою сестру Майю, но она объяснила, что к лагерю прямого отношения не имеет, там находился её брат. И тогда пригласили меня. Я воочию увидел казахскую степь и сохранившиеся бараки для заключённых, село Малиновку, обнесённую в страшные времена ГУЛАГа колючей проволокой. И ещё озеро, поросшее камышом, куда гнали несчастных женщин; они, стоя по пояс в воде, рубили камыш, который использовали для отопления бараков. Всё увиденное произвело на меня тяжёлое впечатление.

– Проведённый недавно негосударственной организацией «Левада-центр» опрос показал, что уровень одобрения роли Сталина в истории среди россиян достиг рекордных 70 процентов. На ваш взгляд, с чем это связано?

– Во многом – с незнанием правдивой истории, которую не доносят до людей. Молодёжь не понимает всего ужаса сталинской эпохи, подавления личности, постоянного страха, царившего в стране. Меня глубоко огорчает, когда возвеличивают тирана, виновного в гибели миллионов людей.

– Ваше балетное будущее, вероятно, было предопределено заранее?

– Всё могло произойти иначе. Сначала меня отдали в Центральную музыкальную школу, в которой я учился весьма успешно. Однако сказалось влияние семьи: тёти, сестры, брата. Я перевёлся в хореографическое училище. Хотя первые годы учёбы оказались очень трудными, но профессия взяла своё. Я не жалею, что связал свою жизнь с балетом, который принёс мне много радости, помог увидеть мир.

– И всё-таки, не возникает ли у вас желания подойти к пианино и что-то сыграть?

– Я с удовольствием импровизирую, играю не по нотам, а подбираю на слух знакомые песни, романсы. То, что было заложено в музыкальной школе, откликается во мне и сейчас.

– Хореографическое училище вы окончили с отличием. Но в Большой театр вас взяли не сразу?

– В то время у моей сестры Майи начались проблемы в карьере, её считали неблагонадёжной, сделали невыездной. Один из чиновников заявил, что в труппе Большого театра и так слишком много Плисецких. (Брат Майи Плисецкой Александр тоже танцевал в Большом.) В приёме на работу мне отказали. Почти 9 месяцев я обивал пороги разных кабинетов, и в конце концов в 1957 году меня зачислили в штат Большого театра. Первые годы работы оказались не очень удачными, ролей было мало.

– Но вам удалось выехать на гастроли в Америку. Какое впечатление произвела эта страна?

– До поездки в США я побывал с Большим театром, как говорил тогда, в полузарубежье: Болгарии, Китае, Турции. Но всё это невозможно было сравнить с Америкой, которая произвела на меня огромное впечатление. Мы гастролировали почти 3 месяца, побывали во многих городах. В Нью-Йорке я впервые встретился с двумя двоюродными братьями, сыновьями родного брата моего отца, который уехал в Америку ещё до революции. К счастью, они живы, и мы поддерживаем тёплые отношения. Когда я бываю в Америке, всегда стараюсь с ними увидеться.

– Выходили ли вы вместе на сцену с вашей знаменитой сестрой?

– Да, и неоднократно. Например, в «Кармен», когда Майя искала нового партнёра, я танцевал с ней. Это было интересно, хотя изображать любовь с сестрой было не всегда удобно. Мы встречались на сцене в «Спящей красавице» и других балетах. В Испании, когда Майя была артистическим директором балетной труппы, я четыре года помогал ей, как партнёр, педагог и переводчик. К тому времени уже хорошо знал испанский язык.

– Вам довелось танцевать вместе с Ольгой Лепешинской. Какие воспоминания сохранились у вас об этой выдающейся русской балерине?

– Ольгу Васильевну я знал с детства. Вернувшись из ссылки, мы жили в Щепкинском проезде, рядом с Большим театром, и я часто её видел. Конечно, тогда и представить не мог, что когда-нибудь мы будем танцевать вместе. Мне несказанно повезло, когда я пришёл в Большой театр, она ещё выступала на сцене, и выбрала меня своим партнёром для гастролей по городам Советского Союза. Побывали мы и в зарубежных поездках. Ольга Лепешинская многому научила меня. Я прошёл с ней великую школу, школу партнёрства, которая так пригодилась мне впоследствии и в Большом театре, и на Кубе, где я проработал 10 лет. Об Ольге Васильевне я вспоминаю с огромной благодарностью и любовью.

– Раз вы уже заговорили о Кубе, хотелось бы узнать, что послужило причиной вашего отъезда в эту страну?

– Я учился в ГИТИСе, у меня были первые опыты преподавания, и когда мне предложили поехать на Кубу, я согласился. Решил попробовать себя на новом поприще в качестве танцовщика, педагога, хореографа, о чём ни секунды не жалею. Это были самые лучшие годы в моей балетной карьере. Большой театр командировал меня на Кубу на год, но задержался я на 10 лет. Школу кубинского балета пришлось формировать практически с нуля, и мне пришлось проявить все свои знания и способности, чтобы добиться успеха. Зато сейчас, когда я вижу своих учеников, блистательных танцовщиков, выступающих во всех труппах мира, испытываю гордость.

– В 1964 году вы участвовали в I Международном конкурсе артистов балета в Варне и были партнёром трёх кубинских балерин. Одна из них стала вашей женой?

– Тогда не хватало мужчин, партнёров для прекрасных кубинских балерин. На этом конкурсе я танцевал с Ауророй Бош (Aurora Bosch), Миртой Пла (Mirta Plа) и Лойпой Араухо (Loipa Araújo), которая и стала моей женой. А ещё – с балериной Натальей Макаровой, пришлось заменить её заболевшего партнёра Анатолия Нисневича. У меня был советский паспорт, поэтому я не мог представлять Кубу, и выступал только как партнёр. Был награждён жюри специальным дипломом за партнёрство. Международный конкурс артистов балета в Варне сейчас считается одним из самых престижных.

– Встречались ли вы с Фиделем Кастро (Fidel Castro), он любил балет?

– Да, я неоднократно встречался с Фиделем, который ценил балетное искусство. После окончания спектакля он поднимался на сцену, и мы окружали его. Фидель любил общаться с артистами. Помню, как один из наших танцовщиков появился на сцене со своей маленькой дочкой, и Фидель надел ей на голову свой знаменитый зелёный картуз. Отец девочки попросил Фиделя расписаться на широком козырьке его кепки. Но шариковой ручкой сделать это не удалось. Тогда я протянул Фиделю оказавшийся у меня фломастер, он расписался и вернул его мне. Но я сказал, что это подарок, тогда Фидель вручил мне в ответ свою шариковую ручку. Интересно, что в ней было четыре стержня и все красного цвета. Во время гастролей с Кубинским балетом в Китае мне довелось увидеть и пожать руку Мао Цзэдуну, который поднялся к нам на сцену; обменяться рукопожатиями с лидером коммунистического Вьетнама Хо Ши Мином, который принимал нас в своём дворце. За годы работы на Кубе мне удалось познакомиться со многими знаменитыми людьми.

– В том числе и с Морисом Бежаром (Maurice Bеjart). Чем запомнился вам этот великий балетмейстер и хореограф ХХ века?

– Волею случая труппа Мориса Бежара, гастролирующая в Южной Америке, оказалась на Кубе. Поездка не была запланирована, но в графике выступлений артистов образовался двухнедельный перерыв, который Бежар по приглашению кубинского правительства провёл на Кубе. Для меня его приезд оказался событием революционным, мы увидели совершенно другой балет, другую философию танца. Морис попросил меня давать классы и вести занятия с артистами его труппы. Моё первое знакомство с Бежаром вылилось в многолетнюю дружбу и предложение сотрудничать с ним. В 1978 году, когда после возвращения из Кубы я заканчивал свою танцевальную карьеру в Большом театре, в Москву приехал Бежар. Морис предложил мне поработать с его труппой. Пришлось преодолеть огромные трудности. И только благодаря вмешательству Бежара, который обратился с просьбой к министру культуры Демичеву, мне удалось получить разрешение на выезд из Советского Союза. Я начал работать в труппе Мориса Бежара в Брюсселе, потом в швейцарской Лозанне, и моё сотрудничество с его балетом не прерывается до сих пор.

– Когда вы попали в его труппу, что более всего удивило вас?

– «Балет ХХ века», который создал Бежар в Бельгии, объединял танцовщиков из разных стран: Японии, Аргентины, Бразилии. Они принадлежали к разным школам, но объединял их дух свободы самовыражения, они разрушали устоявшиеся каноны, успешно проявляя себя и в классике, и в модерне. Это не могло не привлекать, но одновременно осложняло преподавание, не все принимали мои методы работы, и приходилось отстаивать свою правоту. Однако на занятиях всегда царила творческая атмосфера, и я с удовольствием вспоминаю годы работы в Бельгии.

– Каждый ли выдающийся танцовщик может стать балетмейстером или педагогом, или для этого необходим особый талант?

– Конечно, склонности и способности должны быть, не все выдающиеся танцовщики могут стать хореографами или педагогами. Когда я ещё выступал на сцене и, как говорится, был «играющим тренером», то мог на практике проверять свои знания, накопленный мною опыт, а уже потом передавать его ученикам. Теорию необходимо подкреплять практикой. Но вот научить хореографическому искусству, по-моему, невозможно. Когда я рассказывал Бежару, что у нас есть балетмейстерское отделение ГИТИСа, он удивлялся: разве этому можно научить? Можно научиться, например, стихоплётству, но настоящим поэтом нужно родиться. Так и хореография – это дар божий, который дан не всем.

– В 2018 году вышла ваша книга «Жизнь в балете» с подзаголовком «Семейные хроники Плисецких и Мессереров». Что подвигло вас к написанию мемуаров?

– Когда после смерти мамы мы стали делать в квартире ремонт, то обнаружили много киноплёнок (с кинокамерой я не расставался всю свою жизнь), писем, других материалов. Друзья, которым я рассказывал о работе в Большом театре, своей заграничной жизни, давно советовали мне написать книгу. Я понял, что такой момент настал, упорядочил архив и стал начитывать воспоминания на магнитофон. Через полтора года книга была готова, огромную помощь в её написании оказал литературный редактор Василий Снеговский.

– Ваш двоюродный брат знаменитый театральный художник Борис Мессерер был женат на Белле Ахмадулиной. Правда ли, что вы были свидетелем на их свадьбе?

– С Борисом меня связывают не только родственные, но и дружеские отношения. Он попросил меня быть свидетелем на его свадьбе. Помню, когда я вёз Бориса и Беллу на машине из загса, то превысил скорость. Меня остановил милиционер и пробил мне талон предупреждения, находившийся в водительских правах. Талон с проставленной на нём датой я храню как память о свадьбе Бори и Беллы – замечательной поэтессы, которую вспоминаю с огромным пиететом и любовью.

– В вашей богатой событиями жизни наверняка случались и забавные истории?

– В начале моей карьеры в Большом театре создавали танцевальные бригады, которые ездили по стране и несли искусство в массы. Однажды мы попали в Бердичев и выступали там в каком-то очень маленьком старом театре. Наш артист должен был танцевать гопак. Он выскочил на сцену, совершил высокий прыжок, раздался страшный треск, сгнившие доски не выдержали, танцор провалился в образовавшуюся дыру. Её быстро забили фанерой и выступление продолжилось.

– Вы уже много лет живёте в Швейцарии, продолжаете преподавать в школе-студии Мориса Бежара «Рудра»?

– Нет, теперь я преподаю только в труппе Мориса Бежара. Большой театр часто приглашает меня для проведения мастер-классов, скоро я еду на две недели в Москву. Преподавание поддерживает меня в форме, я продолжаю работать, делиться опытом, который, к счастью, ещё востребован. Хочу продолжить традицию своей семьи, моего дяди Асафа Мессерера и тёти Суламифи Мессерер, которые несмотря на преклонный возраст продолжали вести классы и заниматься любимым делом.

– Супруга не ревнует ли вас к балету?

– Нет, она стала спутницей во всех моих путешествиях, поддерживает меня и продлевает мне молодость. Жена – профессор химии, многие годы преподавала в техническом университете в Лозанне – одном из самых престижных учебных заведений Европы. Я часто шучу, мол, она занимается химией, а я – физикой, физикой тела.

– Что радует и чего не хватает лично вам в сегодняшнем балете?

– Хотелось бы видеть больше ярких талантов. А радуют современные хореографы и главное – прогресс в техническом мастерстве, богатство и многообразие жанров балетного искусства.




Александр Островский. Редакция благодарит пианиста Бориса Блоха за содействие в организации интервью

№ 35, 2019. Дата публикации: 30.08.2019
 
 
бежара кубе сцену пришлось артистов мессерер сцене школу плисецких работы свадьбе мориса воспоминания театр театре большом балета балет большой мамы
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение