наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
там и тут


Караул, ограбили!

 


Представьте себе, как вы, болтая по телефону, заходите в подъезд, поднимаетесь на лифте, достаёте ключи, приближаетесь к своей двери и внезапно понимаете, что что-то тут не так. Вы ещё хихикаете в телефон, но нехороший холодок стремительно наползает из всех углов. Вы уже всё видите, в принципе, вам всё уже понятно, но сознание отказывается подтверждать предельно ясное и чёткое донесение мозга. Вам нужно время, чтобы смириться с тем, что входная дверь в вашу квартиру приоткрыта, а вы знаете, что такого просто не может быть.

Вот это «такого просто не может быть» я потом повторяла на каждом шагу, обходя перевёрнутую вверх дном квартиру. Описать свои чувства в этот момент и просто и сложно. Да, их много и они атакуют вас со всех сторон, тут и удивление, и страх, и растерянность, и потерянность, и злость. Но, пожалуй, самое очевидное всё-таки отвращение.

Мою квартиру в Москве ограбили, что называется, средь бела дня. Это потом, восстанавливая картину произошедшего в компании следователей, я вспомнила и странную крошку пластилина, прицепившуюся к замку. И участившиеся ошибочные звонки по телефону. И незнакомого мужчину, в последние дни крутившегося у подъезда. Хотя, справедливости ради, кто угодно мог крутиться у подъезда. Кто бы это ни был, мою квартиру обчистило ворьё, которое знало кое-что о моих привычках и прекрасно разбиралось в ценностях и драгоценностях. Никто и не чихнул в сторону фальшивых подвесок, зато всё, что чего-то стоило, сняли со стен и выгребли из ящиков.

Не сказать, что мерзавцы сильно разжились в моей хате. Вероятно, они вообще пасли не меня, а моего ухажёра, который как раз мог внушить им надежду на жирный куш, но, так или иначе, всю квартиру перетрясли и сложно было сказать, что гаже: то, что забрали какие-то старые добрые семейные ценности, или то, что находиться в помещении теперь было невозможно.

Однако пришлось принимать следователей, писать дурацкие заявления и рисовать украденные колечки. Я с высунутым языком пыхтела над бумагой, следаки терпеливо ждали, когда мамзель закончит с художествами. «Вот здесь вот такой золотой завиток, и огранка кабошон», – капала я слезами на свои эскизы. Меня с детства учили не привязываться к вещам, но те колечки я любила. По странному стечению обстоятельств, именно в тот день я не надела ни одного. Хотя обычно уходила, только что в нос не вдев любимую цацку.

Рисунки и описания были своеобразным прощанием, потому что всем, включая меня, было понятно, что никто и никогда моих колец больше не увидит. Из драгоценностей первым делом выковыривают камни и сбывают, а все золотые завитки отправляются в утиль на вес.

Следователи допили чай, собрали рисунки и ушли. И я ушла. Потребовалось больше месяца, чтобы я вернула себе свой дом и перестала вздрагивать на пороге. Раз за разом я приходила туда, чтобы навести порядок и вытравить эти отвратительные воспоминания о неизвестной мерзости, забравшейся в мой мир и дом.

Признаться, я на всех людей в то время поглядывала без энтузиазма. В каждом угрюмом мужике с бегающими глазами мне мерещился бессовестный медвежатник, в каждой женщине с длинными пальцами – профессиональная карманница. Потом это прошло. Квартира после грандиозной уборки преобразилась. Всплыли потери, которые я оплакивала годами, и пусть для воров это был настоящий мусор, но я знала то, чего они не знали, а небольшая сумма, завалившаяся за коробки с обувью, стала настоящим кукишем профессионалам, которые в моём бардаке даже денег не смогли найти.

А потом в Берлине ограбили квартиру моего приятеля. Жена захлопнула дверь и на пятнадцать минут выскочила за хлебом. Замки даже не взламывали, аккуратно открыли пластиковой карточкой. И вынесли всё, что приглянулось. Приглянулись деньги, фамильные бриллианты, кое-что из техники и почему-то кожаное пальто. Большой ценности оно не представляло, но, видимо, у воров были свои слабости. Потом кто-то вспоминал, как в одной квартире в Москве, больше похожей на филиал Алмазного фонда, медвежатники тоже сначала сгребли все кохиноры и меха, а потом разворовали запасы пломбира в морозилке. Шубы и камни вписывались в воровской сценарий, а вот пломбир нет. Зато он как-то примирял с отвратительной преступной сущностью, заставляя верить, что воры тоже люди и ничто человеческое им не чуждо. Впрочем, так рассуждать могли только те, кто были далеки от происходящего. Владельцы бриллиантов и песцов пили тяжёлый алкоголь и стреляли в каждого, кто вставал на пороге их дома.

Законы цивилизации несколько скрасили моим немецким друзьям боль утраты с фамильными диадемами. По страховке им потом вернули довольно приличную сумму. И вообще было развёрнуто масштабное следствие с допросами, показаниями, свидетелями, рапортами и отпечатками пальцев. Правда, воров тогда так и не нашли. Их нигде не нашли. И тот факт, что вполне вероятно, где-то совсем рядом живут и ходят неприметные с виду люди, которые потрошили мои лифчики и выносили драгоценности вёдрами, совершенно не воодушевляет. Но это опять фантазии лириков, реалисты после ограблений поставили такую систему охраны, что теперь они и сами не уверены, имеют ли право заходить в собственную квартиру.

В Москве уже давно в каждом подъезде неприступная железная дверь с кодовым замком. В Берлине свои проблемы с новой волной понаехавших медвежатников. Но вот чему я до сих пор рада, так это тому, что в тот злополучный день дома не было моей собаки. В конце концов, начхать на камни, а вот если бы я недосчиталась любимого лоботряса лабрадора, это была бы совсем другая история.




Этери Чаландзия

№ 12, 2018. Дата публикации: 23.03.2018
 
 
камни телефону берлине дом ценности день квартиру воров пороге нашли дверь москве сложно дома рисунки колечки подъезда ограбили люди следователей
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение