наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
жизнь сквозь стекол


Если бы да кабы

Очень люблю сослагательное наклонение. «Конъюнктив цвай». И знаю ведь, что оно, как правило, практического смысла не имеет, да вообще никакого не имеет, чисто сотрясение воздуха и пустые фантазии, а всё равно люблю. И часто предаюсь такому бесплодному моделированию реальности. Бессмысленно, согласна, зато очень интересно.
 


С того времени как, почти двадцать семь лет назад, добрые Небеса занесли меня в Германию, и я поняла, как здесь хорошо, я время от времени смутно подумываю: а ведь я могла бы здесь родиться – и тогда моя жизнь была бы совсем иной. А какой?.. Но, стоп, сначала нужно придумать обстоятельства, при которых я бы здесь родилась. Перво-наперво, я не согласна рождаться у других родителей – ведь это была бы уже не я. Так как же мои родители могли бы сюда попасть к 1949-му году? Ну, с отцом совсем просто: он, фронтовик, мог оказаться в плену. Внешне он не был типичным евреем – полукровка, – так что, может статься, и уцелел бы. А вот мама? Ну, теоретически, можно допустить, что её бы угнали на работы в Германию. Ведь они – мама, бабушка и тётка – додумались летом сорок первого двинуться из Москвы в Ростов, где жил мамин первый муж. В аккурат навстречу немцам. Чудом успели эвакуироваться. А если бы не успели? Двадцатитрёхлетняя девочка, здоровая – отчего бы и не угнать её на работы? Но тут, конечно, закавыка: мама-то как раз внешне была типичной еврейкой, так что вряд ли она уехала бы дальше первой же берёзки. Но мы же играем в «если бы да кабы», так что можно и пофантазировать. Ну, выдала бы себя, допустим, за караимку, как один наш родственник – немцы были в этнографии не такие уж и продвинутые. Тогда к дате моего рождения родители успели бы уже встретиться, познакомиться и влюбиться. Другой вопрос – я до сих пор не понимаю, как они влюбиться-то ухитрились, такие разные, вообще ничего общего, кроме, разве, того, что оба – красивые. Но разве это может объединить? Ладно, это не моё дело. Я могу их только поблагодарить, что встретились, иначе не бывать бы мне на свете. Ну и вот, встретились они, предположим… а где?

Могли, кстати, и в Мюнхене – здесь же был большой лагерь для перемещённых лиц. И зона оккупации – американская, ведь из советской-то зоны их бы мигом отправили прямиком в Сибирь. Так что пусть уж в Мюнхене. Любопытно ещё, чем бы стали заниматься мои родители: мама-то получила свой юридический диплом через день после начала войны, а отец учился уже после её конца. Вряд ли мама сразу работала бы по специальности – ей для этого пришлось бы заново учиться, так что, скорее всего, отправила бы в университет отца, а сама работала «куда возьмут». Хотя, вообще-то, и это не так уж и важно. Отец мой был человеком высокоталантливым и чрезвычайно амбициозным – он бы никак уж не пропал. Мама – способная и необыкновенно трудоспособная – тоже выбилась бы в люди. В общем, наверное, не к моменту моего рождения, а несколько позже, но семья была бы вполне благополучной, так что я спокойно окончила бы гимназию и поступила в университет. И у меня был бы родной немецкий – это же чудо просто!

И вот тут начинается самое интересное: это как раз молодёжная революция 68-го! Студенческие волнения, активное осмысление гитлеровского прошлого. А я-то как бы и ни при чём: мои ж родители на стороне Гитлера не воевали, совсем наоборот? И вот что мне любопытно: осознавала бы я к тому времени Германию своей родиной настолько, чтобы разделить всеобщие настроения – или всё-таки нет? Ну, хорошо зная себя и помня себя в том возрасте – вряд ли осталась бы в стороне. Позиция «моя хата с краю» – это совсем мне чуждо. И ведь по возрасту я – чистейшее «поколение 1968». Да ещё смолоду была очень склонна к участию в «коллективных действиях» – это позже стала отпетой индивидуалисткой. Так что прямая дорога мне была в молодёжную революцию. Не зря мне так симпатичен всегда был Йошка Фишер (Joschka Fischer) – он ведь родом всё оттуда же, из 68-го, да и дата рождения у нас совпадает – он ровнёшенько на год меня старше. Всем он хорош, и я бы с ним, в те стародавние времена, скорее всего, подружилась, да вот только камнями в полицейских я вместе с ним совершенно точно не стала бы швыряться – органически не выношу насилия, от рождения просто, и ведь, чай, не война была. В остальном же – участвовала бы, и очень активно. В общем, эта часть моей гипотетической биографии мне ясна.

А учиться бы я, без сомнения, пошла на журналистику. Это уж точно. В Москве у меня на это не было ни единого шанса: в МГУ евреев практически не принимали, если только по очень мощному блату, а больше журфака нигде не было. Даже трудно себе представить, что можно было бы начать печататься в молодости, а не писать в стол. Я-то смогла начать публиковаться только во время перестройки, а до этого и не пыталась, хотя пару раз такая возможность подворачивалась. Но я не хотела. Подвергаться цензуре, впихиваться в это прокрустово ложе дозволенного, уродовать себя – зачем? Так и прошли лет двадцать впустую. Ладно.

Но вот что меня ещё тревожит в этом славном конъюнктиве: а как же с моим сыном? Его-то отец никаким чудом, никаким «если бы» не мог в то время попасть в ФРГ. Стало быть, рожала бы я от кого-то другого, и, хотя мне и кажется, что львиную долю генов мой ребёнок позаимствовал от меня, всё же… Другой отец – другой человек, это уже не был бы мой замечательный сын. Нет-нет, на это я никак пойти не могу. Значит – что? Значит, оставить всё как есть и радоваться, что хоть в середине жизни я оказалась в Германии, которую нежно люблю и которой бесконечно благодарна за всё.
Ирина Стекол

№ 47, 2017. Дата публикации: 24.11.2017
 
 
ладно рождения работы внешне люблю успели учиться любопытно чудом встретились времени родители отец университет мюнхене германию работала влюбиться согласна мама
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Раньше И.Стекол писала довольно интересн...

Имя
 
Сообщение