наше отечество — русский язык
 
   
 
 
 
один из нас


Зиновий Сагалов родился драматургом

Зиновия Сагалова, русского драматурга и режиссёра, автора нашей газеты, сегодня в Германии знают так же хорошо, как на его родине в Украине. Впрочем, и в театральных кругах Москвы его имя не затерялось. Ныне драматург живёт в Аугсбурге. Со знаменитым «одним из нас» беседует Виктор Фишман
 


– Давай в знак старого знакомства говорить на «ты».

– Я не против.

– Что это за странная история твоего рождения одновременно под разными фамилиями в двух городах, отстоящих один от другого почти на 2000 км?

– Действительно, в моём паспорте записано: «Родился 19 сентября в 1930 году в городе Тбилиси», а на самом деле родился я в этот же день, но в харьковском роддоме. Это, как известно, был год Голодомора, и даже в столице Украины, коей был тогда Харьков, не было ни молока, ни других младенческих продуктов.

Поскольку папа, фармацевт по специальности, в это время работал в Грузии, для материальной поддержки дитяти в моей метрике указали фамилию холостого дяди Локшина. Он был начальником планового отдела Харьковского авиационного завода и получал приличный паёк, часть которого полагалась мне.

Когда же папа переехал в Харьков и узнал, что у него «забрали» сына, разразился страшный семейный скандал, окончившийся тем, что Зиновий Локшин стал Зиновием Сагаловым, но родился уже не в Харькове, а (по документам) в Тбилиси.

– А каковы впечатления военного детства?

– Есть картинки, которые не сотрёшь из памяти. В июле 1941 года первые бомбардировщики прорвались до Харькова. Пацанва охотилась за осколками авиабомб. Мы собирали их на мостовых и на крышах после налёта. Рваные, искарёженные железяки хранились в коробках из-под конфет. Ими обменивались, как марками или монетами.

В бомбоубежище – подвальный этаж нашего дома – мы спускались втроём: бабушка Агнесса, мама и я, каждый нёс с собой самое ценное. Мама – документы и облигации «золотого займа», бабушка – столовое серебро, а у меня в руках был карманный фонарик, привезённый мне год назад соседом из завоёванной нами Эстонии. Папа с нами в бомбоубежище не ходил – намытарившись за день, он самозабвенно храпел на кожаном диване, закрыв газетой лицо от прилипчивых мух. Он был героем, он не боялся бомб.

– Само собой разумеется, что следует задать тебе чеховский вопрос: «Любили ли вы театр с детства, как любил его я»?

– Для меня с шести лет всё было ясно: в своей довоенной коммуналке (на 30 человек с одним туалетом) я имел свой собственный кукольный театр. Я был и режиссёром, и актёром, и драматургом, и даже билетёром – в одном лице. Но через 10 лет всё осложнилось; война поломала все детские мечты.

Любовь к Театру уходит в подполье, точнее, в университетские аудитории (я поступил на журфак университета), где учили словесности и журналистике. Затем – в редакционные комнаты, где надо гнать строчки про заготовку силоса и вывоз удобрений на колхозные поля. Но и в этом подполье нежное чувство к Театру не увяло и в конце концов привело меня в Театр для детей и юношества (ТЮЗ). Сперва это были телевизионные спектакли, затем пьесы для театра.

– Какие из них запомнились?

– Запоминаются спектакли, имевшие успех у зрителя или ставшие причиной разносов «вышестоящих товарищей». Приближалась годовщина смерти вождя. И на глаза как раз попалась книга «Говорят погибшие герои». В ней были собраны предсмертные письма солдат, партизан, военнопленных. Премьеру спектакля «Последние письма» Харьковский ТЮЗ показал в годовщину смерти «великого вождя», 5 марта 1968 года.

А потом наступила расплата. Из Киева приехала комиссия Минкульта УССР и пришла в ужас от увиденного на сцене: «Что вы показываете юным зрителям? Тюрьмы и лагеря? К чему эти двусмысленные намёки? Думаете, мы идиоты и ничего не понимаем?».

Начались многочасовые мучительные уговоры и угрозы в кабинете директора театра. Нам оставляли шанс. Предлагали кое-что выбросить, чем-то пожертвовать – и можно было спасти спектакль. Но мы были тогда молодыми, отчаянными и фрондирующими. Поэтому спектакль перестал существовать.

– Этот случай можно отнести к негативу. А где позитив?

– Им был моноспектакль «Три жизни Айседоры Дункан». Он памятен для меня не только тем, что именно им в 1985 году был открыт новый Органный зал филармонии, но ещё и тем, что это была первая проба моего «биографического» портретного жанра, за которым последовали пьесы о Чайковском, Шевченко, Репине, Михоэлсе, Шагале и других.

– Расскажи о контактах с московскими коллегами.

– Одним из самых приятных и памятных событий для меня был интерес Сергея Юрского к моей пьесе «Полёты с Ангелом» о Марке Шагале. Позвольте процитировать несколько строчек из его письма: «Знаете ли Вы, сколько пьес на русском языке пишется в год? Примерно 500. Трижды я участвовал в жюри по драматургии, и каждый раз на нас сваливалась эта невероятная цифра… На 95% – шлак, пустая порода… Зиновий Сагалов родился драматургом! Когда в руках у меня впервые оказалась пьеса незнакомого тогда автора, после прочтения десятка страниц я сразу набрал номер телефона, обозначенный на последнем листе рукописи, и сказал: „Да! Нравится! Это надо ставить!“ Такого со мной не случалось никогда…»

Сергей Юрский поставил мою пьесу на сцене Московского театра им. Ермоловой, причём сам великий мастер сцены исполнял семь ролей. Спектакль за два года видели в Петербурге, Минске, Екатеринбурге, Тель-Авиве и других городах.

– Ты обладаешь удивительной способностью создавать комические ситуации из трагических обстоятельств. Как это получается?

– «Смеяться, право, не грешно, над тем, что кажется смешно». Поэтому расскажу ещё об одной памятной для меня истории. Речь пойдёт о судьбе моей пьесы, посвящённой двум великим режиссёрам – Лесе Курбасе и Соломоне Михоэлсе. Меня часто спрашивали: почему вы вдруг решили написать об этих людях. Ответить непросто. Нужен толчок, внутренний порыв, увлечение и, если хотите, преклонение перед своим будущим героем.

Я «зацепился» за один эпизод из 1933 года. Политические репрессии уже начали набирать силу. Курбаса изгнали из его театра «Берёзiль» как формалиста, украинского националиста и чуть ли не врага народа. От него, опального, отвернулись все. И только руководитель Государственного еврейского театра Соломон Михоэлс протянул руку помощи: предложил поставить спектакль в своём театре. Так родилась моя пьеса «Танго-33».

Я зачитал её на худсовете Харьковского драмтеатра имени Т. Г. Шевченко. Председатель худсовета изрёк: «„Танго-33“ больше про Михоэлса, он у вас, понимаете ли, главный герой. А нам хотелось бы поставить спектакль о Курбасе».

Тогда я решил показать пьесу руководителю Еврейского камерного театра. Его ответ был с точностью до наоборот: «Пьеса неплохая, острая, постановочная. Но зачем Еврейскому театру Курбас? Напишите пьесу о Михоэлсе, мы её поставим».

В конце концов так я и сделал. Пьеса «Последняя роль Соломона Михоэлса» была поставлена в Харьковском еврейском камерном театре, затем шла в Штутгарте и Бремене, где её поставил заслуженный артист России, проф. Семён Аркадьевич Баркан.

– Всё складывалось не так уж плохо. Каковы были причины переезда в Германию и почему ты выбрал Аугсбург?

– Мы с тобой почти ровесники. И ты не хуже меня знаешь, сколь беспросветной была смута ельцинской эпохи. Создавалось впечатление полного тупика. Уехали в Мюнхен наши дети, мы двинулись за ними.

За два дня до отъезда в Оперном театре Харькова увидела свет рампы опера «Поэт» по моему либретто. Казалось, что эта премьера для меня последняя не только в Харькове, но и вообще в жизни.

Утихомирить себя можно было только одним: что-то уже сделано, и не грешно поставить точку. Так поначалу оно и складывалось. Жили мы тогда в «хайме» (общежитии)… И вот под грохот магнитофонов, стараясь не слышать кухонной брани соседок и визга малышни, я стал выстукивать на своём стареньком «ундервуде» (всё-таки захватил с собой, на всякий пожарный, орудие труда!) драматическую историю о жизни двух великих примадонн мирового театра Сары Бернар и Элеоноры Дузе. И по завершении пьесы прочёл её нашим «хаймовцам».

А Аугсбург был выбран не случайно. Здесь жил мой харьковский товарищ – журналист. Потом это город, где родился обожаемый мною Бертольт Брехт.

– О твоём театре Lesedrama в Германии знают многие. Но недавно я узнал, что театр практически прекратил своё существование. В чём дело?

– Первым спектаклем этого театра, родившегося 13 июня 2004 года, была моя пьеса «Сестры Джоконды». Образы трёх муз великого русского живописца Ильи Репина блестяще сыграли Ирина Бондарева, Ванда Дубровская и Наталья Стрельцына, составившие костяк будущего театра.

За 10 прошедших лет театр поставил семь спектаклей разных жанров: драма, комедия, биография, мюзикл. Так что слухи о нашей смерти преувеличены.

– Над чем сейчас работаешь?

– Привожу в порядок старое. Недавно в Мюнхенском издательстве Im Werden вышло два тома – «Театр Икс» (пьесы) и «Тамбурмажор. Книга прозы».

– Тогда остаётся только пожелать: «Так держать!»
Виктор Фишман

№ 42, 2015. Дата публикации: 16.10.2015
 
 
театра театре нашей письма жизни театру спектакль поставить театр михоэлсе пьесы автора родился смерти знают германии папа русского пьеса пьесу
 
 

в той же рубрике:

 
 
 
       
 
   

 
         
 
         
форум
Имя
 
Сообщение